Quarantine Modalities: from Shoa Medicine to Disaster Medicine
Table of contents
Share
QR
Metrics
Quarantine Modalities: from Shoa Medicine to Disaster Medicine
Annotation
PII
S023620070012384-9-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Olga Popova 
Occupation: Leading Researcher, Head of the Department of Humanitarian Expertise and Bioethics
Affiliation: Institute of Philosophy, RAS
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

The article discusses the various modalities of quarantine. It is shown that various meanings were put into quarantine in concentration camps and in the space of modern biopolitics. It is concluded that in Nazi concentration camps quarantine was an exception to the “exception”, that is, it gave a person a chance of freedom. In addition, in the camps where a controlled experiment is conducted on the “production” of the epidemic (this is illustrated by the Japanese Kwantung Army detachment "731"), quarantine is an integral feature of the camp, which allows for controlling the epidemic.

Keywords
quarantine, state of emergency, Auschwitz, biopolitics, “invention of the epidemic”, “camp”
Received
08.12.2020
Date of publication
09.12.2020
Number of purchasers
2
Views
600
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for
1 Наступление пандемии COVID-19 вызвало дискуссии среди гуманитариев. На начальной стадии пандемии их тон был задан Дж. Агамбеном [3]. После введения карантинных мер во многих странах мира философ раскритиковал усиливающуюся тенденцию использовать чрезвычайное положение как нормальную парадигму управления и указал на то, что «изобретение» эпидемии становится новым идеальным предлогом для ничем неограниченного введения мер чрезвычайного положения, навязывания лагеря, как системы биополитического управления.
2 К юбилею окончания Второй мировой войны и разрушению системы нацистских концентрационных лагерей «лагерь» вновь напомнил о себе в ряду биополитических категорий. Формирование замкнутых пространств, особый режим передвижения, изоляции, соблюдение дистанции, то есть различные средства ограничения человеческой свободы и утверждение дисциплинарных практик, обусловило активное распространение метафоры «лагеря» в быстро распространяющихся либеральных дискурсах.
3 Вспомним, что в работах Дж. Агамбена чрезвычайное положение — это основополагающая характеристика «лагеря», являющегося матрицей современного биополитического пространства. В определенном смысле карантин становится органичной его частью. Реанимационные отделения, лаборатории, как символы действия современной биополитики, функционируют в режиме закрытых пространств с ограниченным доступом и обеспечивающим эту изоляцию особым порядком власти. Однако, употребляя понятие «лагеря» в переносном смысле, Дж. Агамбен упускает из виду характерные особенности карантина в лагерях как таковых. Речь идет прежде всего о концентрационных лагерях, осмыслению функционирования которых он уделил значительное внимание в своем творчестве.
4 В этой связи представляет интерес, насколько карантин являлся органичным для лагерей, как проявляла себя в них эпидемия? Уместным ли является употребление применительно к эпидемии слова «изобретение»? В каком смысле эпидемия могла быть изобретением, то есть артефактом, продуктом искусственного происхождения?
5 В контексте пандемии коронавируса хотелось бы артикулировать другие коннотации, связанные с карантином, ракурс, обусловленный пониманием медицины катастроф как медицины Катастрофы, медицины Шоа (вспомним, что в переводе с иврита Шоа и есть катастрофа, бедствие).
6 Как реализовывалась медицина катастроф во время Шоа, во время Катастрофы как таковой? И каким смыслом наделялся карантин в лишенном любого намека на свободу пространстве концентрационных лагерей? В материалах Нюрнбергского процесса есть упоминание о карантине в лагерях смерти. Необходимо подчеркнуть, что смысл карантина здесь был предельно антагонистичным смыслу, который возник в связи с пандемией коронавируса в наше время. Опросы свидетелей, изложенные в материалах Нюрнбергского процесса [2], показывают, что заключенные, пребывая в антисанитарных условиях и независимо от состояния здоровья, принуждались к труду и для большинства из них карантина не существовало даже во время эпидемий. Однако был ряд заключенных, к кому могли применяться нетипичные для концлагеря правила обращения.
7 Приведу в этой связи показания госпожи Вайян Кутюрье, узницы Освенцима: «Вайян-Кутюрье: …был отдан приказ поместить француженок, входивших в эту партию заключенных, в лучшие условия, нежели остальных заключенных. Так мы попали в карантин. Это был блок, находившийся перед лагерем по другую сторону колючей проволоки. Я должна сказать, что мы, которые остались в живых, обязаны жизнью этому карантину…мы не смогли бы перенести 18 месяцев лагерной жизни, если бы десять месяцев не провели в карантине. Карантин этот был создан в связи с тем, что в Освенциме свирепствовал сыпной тиф. Поэтому для того чтобы выйти на свободу или быть переведенным в другой лагерь или же для того чтобы предстать перед судом, надо было предварительно пробыть в течение двух недель в карантине... Также в тех случаях, когда приходили бумаги, в которых говорилось о возможном освобождении какого-либо заключенного, его отправляли в карантин, где он находился до тех пор, пока приказ о его освобождении не был подписан…Минимальный срок пребывания там был две недели» [2, с. 536–537]. Отметим, что тот же двухнедельный срок актуален и в дни пандемии, в частности, используется для карантина авиапассажиров, прилетающих из других стран.
8 Карантин становится местом, где скапливалась информация о нацистских преступлениях: «немки, которые выходили из карантина и направлялись на работу на заводы, знали об этих фактах, и все они заявляли, что расскажут об этом вне лагеря» [2, с. 541]. На Нюрнбергском процессе свидетель доктор Франц Блаха отмечает, что пытался объявить карантин в лагере Дахау, когда туда занесли эпидемию сыпного тифа, «чтобы заключенным не нужно было работать на военных предприятиях» [2, с. 574], но ему запретили говорить об этом под угрозой смертной казни.
9 Какие выводы можно сделать, рассматривая представленный материал? Следует обозначить разницу между лагерем как матрицей современного биополитического пространства, философской метафорой, которая активно используется Дж. Агамбеном, и лагерем в его прямом смысле, являющимся местом принудительного заключения и содержания людей. Если речь идет о метафоре лагеря, характеризующей общественный порядок во время пандемии, то здесь карантинные ограничения воспринимаются как нонсенс, покушение на свободу индивида. В концентрационном лагере карантин является символом свободы индивида. Карантин там — это желанное положение, благодаря которому индивид оказывается исключен из установившегося порядка. По отношению к нему создаются другие законы обращения, возвращающие ему человеческое лицо.
10 В перевернутом порядке властных отношений, где нормой является заключение и исключение, карантин был одной из необходимых свобод. Карантин — это исключение из исключения. Он зачастую подразумевал помещение в условия, напоминавшие о другом порядке жизни, оставленном далеко за пределами колючей проволоки. Помещенные в карантин заключенные могли находиться за границами лагеря.
11 Карантинные меры применяются не ко всем заключенным. В карантине в определенном смысле оказываются избранные, особенные, кому дается шанс выжить, кто по каким-то причинам вычеркнут из общего списка отправляемых на смерть.
12 О карантине рассказывают французы, но не евреи. Первые могли попасть в привилегированное меньшинство, которое наделялось некоторой степенью свободы в случае эпидемии. Карантин и был символом свободы. Отгородившись от основного пространства лагеря, заключенный как бы выходил за пределы законов его функционирования. Редуцированная свобода была предпочтительнее небытия.
13 В концлагерях осуществлялся двойной карантин. Понятие «двойного карантина» употребляет К. Малабу. Высказываясь на тему пандемии, она приводит отрывок из «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо, где повествуется о карантине, в который попал философ во время чумы в Мессине. Руссо нужно было провести 21 день в условиях изоляции: либо в одиночестве в Лазаретто, больнице для людей с инфекционными заболеваниями, либо на судне, которое выделялось под цели карантина. Руссо выбирает одиночество. Это карантин в карантине, поскольку речь идет не только об эпидемии, но и об отдалении от людей, о лишении себя всех социальных связей. Смысл этого карантина — в изоляции «от коллективной изоляции, чтобы создать остров (островок) внутри изоляции» [4].
14 Очевидно, что карантин в концентрационных лагерях лишь отчасти напоминает двойной карантин, который выбрал Руссо. Кардинальное отличие здесь в акте волеизъявления, который предшествовал выбору формы изоляции у Ж.-Ж. Руссо. Она полностью отсутствовала в концентрационных лагерях. Здесь могла проявляться самая жестокая форма изоляции, доведенная до предела и включающая в себя уничтожение заключенного. Изоляция становилась напоминанием о неминуемой смерти. Онтология одиночества могла сопровождать весь путь пребывания заключенного в лагере и упиралась в границу с Ничто: «В 1945 году, накануне освобождения лагеря, были казнены все заключенные, на которых распространялся приказ «Мрак и туман». Этим заключенным запрещалось поддерживать всякий контакт с внешним миром. Их держали в строгой изоляции, и им не разрешалась никакая переписка. Их было 30 или 40 человек. Некоторые из них были больные. Для казни их приносили в крематорий на носилках» [2, c. 574]. Схожесть упомянутых примеров карантинных мер, разведенных и во времени и пространстве, проявляется именно в удвоении самого карантина.
15 Для Руссо выбор одиночества является реализацией его свободы остаться с самим собой. Это то бытие самости, которое становится способом самосохранения и в физическом, и в ментальном смыслах. Для избранных узников концлагерей карантин — также возможность самосохранения. Изоляция в изоляции, которую дает карантин, это шанс выжить не только для целей лагеря (в качестве производственной единицы), но прежде всего в качестве субъекта. Отгораживание от закрытого социального мира пространства дает шанс на возвращение к законам не лагерного существования.
16 Рассматривая различные «карантинные» коннотации, хотелось бы упомянуть другой тип концентрационных лагерей, где эпидемия имеет искусственное происхождение, изобретается; где имеет место контролируемый эксперимент над производством эпидемии. В качестве примера можно упомянуть лагерь, где находились испытуемые для проверки действия бактериологического оружия, разрабатываемого во время Второй мировой войны японским отрядом Квантунской армии «731».
17

С целью получения научных данных заключенным прививали различные культуры живых бактерий. Испытуемые представляли значительную ценность в качестве объектов различных экспериментов, в качестве тех, кто был интересен как элемент, объект на каком-нибудь искусственном очаге чумы. Их именовали «бревнами»1]. Сконструированное в сознании ученого представление об испытуемом («бревне») как о неодушевленном материале, давало право применять к нему весь комплекс научных методов для достижения поставленной цели.

1. Подробнее об этом см.: [1]
18 Исследователь приводил испытуемого, как носителя определенного имени, личностных характеристик, физических качеств и т.д., к состоянию объекта, с которым ему проще иметь дело как ученому. Люди и артефакты составляли части одного уравнения, необходимого для производства контролируемой эпидемии. Карантин здесь выступал интегральной характеристикой лагеря, позволяющей обеспечить контроль над эпидемией. Периодически заражение касалось и медицинских сотрудников, проводивших опыты над заключенными, но это было, скорее, исключением, нормы требовали строжайшего соблюдения карантинных мер для процветания системы испытаний бактериологического оружия на людях.
19 Хотелось бы обратить внимание на роль языка в освещении пандемии. Использование таких понятий, как «изобретение» эпидемии, «лагерь», различные смыслы, связанные со словом «карантин», вызывают целый ряд вопросов у неискушенного читателя. Лингвистическая сторона пандемии коронавируса связана не только с созданием огромного количества неологизмов, иллюстрирующих новую реальность, но не в меньшей степени с осмыслением языка, уместного для ее описания. Какой язык должны мы использовать, чтобы свидетельствовать об эпидемии? Какие метафоры являются уместными и какой этический и антропологический смыслы скрываются за ними?
20 Вспомним о том, что метафоры болезни, использование таких слов-маркеров, как «паразит», «чума», рассмотрение отдельных наций сквозь призму микробной теории болезней стали особенно востребованными в нацистской политике. Защита от Чужого, от посторонних микробов — это «милитаристское» кредо микробиологии, утвержденное Пастером, стало основополагающим как для развития современной биомедицины, так и для формирования биополитической повестки. Биологической сущности были приданы моральный и политический смыслы. Переносный смысл болезни имел прямые политические последствия.
21 Об этом отчетливо сказала С. Зонтаг: «Любое важное заболевание, чья причинность мутна, и для которой лечение неэффективно, имеет тенденцию быть затопленным в значении. Во-первых, предметы глубочайшего страха (коррупция, распад, загрязнение, аномия, слабость) отождествляются с болезнью. Затем, во имя болезни (то есть, используя ее в качестве метафоры), этот ужас навязывается другим вещам» [5, p. 58].
22 Восприятие еврейского народа сквозь призму метафоры болезни вызвало легализацию их изоляции. Гетто, а впоследствии и концлагеря, были аналогами социального карантина. Уничтожению людей предшествовал процесс лингвистического конструирования, где понятие «болезни» вынималось из строго очерченных рамок употребления, чтобы стать неотъемлемой характеристикой людей, изгоняемых за пределы нацистского социума.
23 Репрессивность карантинных мер, которые рассматривает Агамбен (о чем говорилось выше), сопряжена не только с вынужденным порядком изоляции и редукцией свободы, но и с репрессивным использованием метафоры «болезни» и восходящей к микробной теории инфекционных заболеваний Луи Пастера. Массовая изоляция, объявление карантина и уничтожение отдельных народов проходили под влиянием репрессивного лингвистического поворота в политике. Для него было характерно использование особой нацистской риторики, с присущим ей трансгрессивным смещением значений в употреблении медицинской терминологии.

References

1. Morimura S. Kukhnya d'yavola: pravda ob «otryade 731» yaponskoj armii. M.: Progress, 1983.

2. Nyurnbergskij protsess. Sbornik materialov v 8 t. T. 5. M.: Yuridicheskaya literatura, 1991.

3. Agamben G. The Invention of an Epidemic // Foucault M., Agamben G, Nancy J.L, Esposito R. et al. M. Coronavirus and philosophers. European Journal of Psychoanalysis. [Ehlektronnyj resurs]. URL: file:///C:/Users/mvideo/Desktop/Coronavirus+and+philosophers+_+European+Journal+of+Psychoanalysis.pdf (data obrascheniya: 15.05.2020).

4. Malabou S. To Quarantine from Quarantine: Rousseau, Robinson Crusoe, and “I” [Ehlektronnyj resurs]. URL: https://critinq.wordpress.com/2020/03/23/to-quarantine-from-quarantine-rousseau-robinson-crusoe-and-i/ (data obrascheniya: 15.05.2020).

5. Sontag S. Illness as Metaphor. Farrar, Straus and Giroux, 1978.

Comments

No posts found

Write a review
Translate