To the 80th anniversary of B.G. Yudina
Table of contents
Share
QR
Metrics
To the 80th anniversary of B.G. Yudina
Annotation
PII
S023620070029308-5-1
Publication type
Article
Status
Published
Pages
142-147
Abstract

      

Received
27.12.2023
Date of publication
27.12.2023
Number of purchasers
8
Views
851
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should pay the subscribtion

Additional services access
Additional services for the article
Additional services for the issue
Additional services for all issues for 2023
1 В августе этого года исполнилось бы 80 лет со дня рождения Б.Г. Юдина, первого главного редактора журнала «Человек». В память о нем мы публикуем несколько материалов.
2 Борис Григорьевич был известен как философ, автор нескольких книг и множества статей, как многолетний руководитель оригинальнейшего научного учреждения, имевшего в мире очень немного аналогов, — Института Человека, как один из пионеров развития биоэтики и гуманитарной экспертизы в нашей стране. Но мы, сотрудники журнала «Человек», по долгу службы хорошо знакомые со всеми гранями его «научной биографии», вспоминаем его не этим.
3 Мы помним прежде всего нашего главного редактора, с которым вместе создавали журнал, не имевший прецедентов ни по тематике, ни по характеру, с которым почти тридцать лет сидели на редакционных летучках и на редакционных застольях, где порой обсуждалось и решалось больше вопросов, чем на любой летучке; с которым вместе искали и находили — или не находили — узкие тропки, по которым можно было бы пройти между законными делянками разных научных дисциплин, между дисциплинарной наукой и наддисциплинарной научной мыслью и научной культурой, наконец, между Наукой и Культурой, которая существовала за тысячи лет до феномена науки и, может быть, на тысячи лет его переживет. В непростом поиске, с самого начала не имевшем шансов на решительный успех, Борис Григорьевич постоянно был с нами — иногда первым среди равных, иногда равным среди равных, иногда лидером, хотя всячески сторонился этой роли, или арбитром в спорах — если другой возможности разрешить спор не было. Но никогда он не ставил себя над нами — мы делали одно общее дело, каждый в меру своих способностей, возможностей, разумения и, в меньшей степени, обязанностей —те были одни на всех. И только когда Бориса Григорьевича не стало, мы начали понимать: характер журнала, каким он сложился в первые годы его существования в “ревущие девяностые”, был неотделим от облика его главного редактора, от его достоинств и, наверное, слабостей, от его стиля руководства и представлений о коллективном поиске нашего пути и места в науке, культуре, системе печатных изданий.
4 Вопреки расхожим штампам, редакцию на момент создания, да и позже ни в коем случае нельзя было назвать “коллективом единомышленников” — взгляды и убеждения у нас разнились до полной противоположности. Либералы и патриоты-государственники, позитивисты-агностики и ортодоксальные православные, приверженцы строгого дискурса и ценностно нагруженной философской рефлексии вдруг оказались в одной упряжке и начали тянуть одну лямку, стараясь — не всегда успешно — не повторять печальный опыт известных Лебедя, Рака и Щуки. Но этот “сумбур вместо музыки” в каком-то смысле был результатом сознательного выбора: главный редактор, подбирая сотрудников, не искал себе единомышленников. Он искал тех, кто мог и готов был искать.
5 Недоверие к доктрине, к жесткой идее, непреклонно навязывающей себя реалиям жизни и мысли, было отличительной чертой Бориса Григорьевича. Иногда мы ворчали из-за отсутствия у журнала того, что можно было бы назвать “внятной политикой”, “четкой направленностью”. (При этом, разумеется, единственно разумной направленностью каждый считал свою собственную.) Но, видимо, главный редактор интуитивно ощущал: попытки волевым методом утвердить на новаторском, не оформившемся еще интеллектуальном поле подобную политику, сколь бы “правильной” та ни казалась, приведет лишь к обеднению, потере чего-то, может быть, неуловимого и не формулируемого, но очень важного. “Интуитивно” — потому, что никогда он не заявлял этого явным образом: наверное, недоверие к доктринальным истинам распространялось у него и на эту доктрину.
6 Стремление “продвигаться вперед по всем направлениям” (заголовок в одной из советских газет) закономерно приводило к немалым потерям, в том числе и потере потенциальной читательской аудитории: издание, настойчиво занимавшееся объятием необъятного, не было особенно интересно конкретным профессиональным, идейным, возрастным группам или группам по интересам. Так что потенциальный читатель в условиях жесткого выбора — на все не было ни денег, ни времени — нередко отдавал предпочтение другим изданиям. И прислушайся Борис Григорьевич к часто звучавшим требованиям “определиться с ориентирами”, тираж журнала, наверное, был бы больше. Но только тогда он был бы не голосом Культуры и не попыткой создать правдивый образ неисчерпаемого “Человека без границ, единого и неделимого”, который мы горделиво стремились получить. Мы стали бы всего лишь рупором какой-то из множества противоборствовавших (и до сих пор противоборствующих) фракций этой самой Культуры и транслятором лишь какого-то одного из множества возможных образов — того, что выстраивался в рамках представлений именно этой фракции.
7 Вряд ли такой подход был у Бориса Григорьевича осознанной позицией. Скорее, дело было в самом характере его личности, в интеллектуальной, моральной и даже психологической установке — в том, что А.В. Рубцов на страницах нашего журнала определил как отличавший Бориса Григорьевича “нулевой уровень нарциссизма”. Полное отсутствие самолюбования, стремления самоутвердиться, оказаться правым составляло едва ли не важнейшую черту и его характера, и утвердившегося в «Человеке» с его легкой руки стиля руководства. Случайный свидетель беседы или даже спора кого-то из редакторов с Борисом Григорьевичем не мог бы даже предположить, что один из собеседников — член-корреспондент Академии наук, руководитель важных научных направлений, член множества международных комитетов и эксперт международных и российских организаций, наконец — просто главный редактор и прямой начальник, а другой — рядовой сотрудник без какого бы то ни было формального или даже неформального статуса. Разговаривали коллеги и товарищи. Там, где это позволяла тема, — весело и непринужденно, обмениваясь шутками, в ином случае достаточно жестко, причем с обеих сторон.
8 “Нулевой уровень нарциссизма” проявлялся и в полном отсутствии эгоцентризма, зацикленности на собственных представлениях о мире, не говоря уже о стремлении навязывать эти представления другим. Разумеется, они у Бориса Григорьевича были — вполне определенные, осознанные, и он всегда готов был отстаивать. Но не навязывать ни окружающим, ни самой действительности. Ведь та, как он хорошо понимал, а еще лучше чувствовал, живет и развивается независимо от наших представлений о ней. Наверное, именно поэтому каждый из редакторов “Человека” мог чувствовать себя именно человеком, в полной мере реализующим свои цели и свои возможности, а не функцией или инструментом. Не случайно время работы в редакции было для большинства из нас едва ли не счастливейшим и самым плодотворным периодом трудовой жизни. И за это мы всегда будем благодарны Борису Григорьевичу. Как будут благодарны ему и те авторы, которым мы, с его молчаливого благословения, давали возможность высказаться независимо от их взглядов, стиля изложения, подхода. От них требовалось только одно: иметь что сказать и говорить со знанием дела, соблюдая необходимые интеллектуальные стандарты академического журнала.
9 Вспоминается, как однажды сотрудник написал для журнала обзор важного международного документа по одной из столь важных для Бориса Григорьевича проблем биоэтики. С документом автора обзора перед этим познакомил сам же Борис Григорьевич и даже помог разобраться с рядом специфических для рассматривавшейся проблемы сложностей. Прочитав обзор, Борис Григорьевич был шокирован нескрываемо ироничным отношением автора к утверждениям почтенных ученых. От возмущения он даже на какое-то время перестал разговаривать с его автором. Однако и речи не возникло о том, чтобы не печатать текст или хотя бы смягчить или убрать какие-то моменты — автор был готов сделать это, благо вопрос был для него абсолютно не принципиален. Но принятый в редакции стиль взял свое: обзор в целом и шокировавшие места вполне соответствовали принятым интеллектуальным стандартам, не были клеветой или следствием непонимания, не искажали картину, а лишь выражали личное отношение автора обзора к отдельным положениям доклада. Этого было достаточно, а личная симпатия главного редактора к утверждениям его коллег по международному комитету в счет не шла — автор текста был свободен выражать свое отношение к дискуссии по биоэтике, а Борис Григорьевич — к бойкому нигилизму автора, в том числе и в жесткой форме. Это крайне характерно для царивших в редакции нравов. Как характерно и то, что автор, с которым демонстративно отказывались разговаривать, нисколько не обиделся на немилость начальника, признавая его полное право на эмоциональную реакцию.
10 Конечно, такая идиллия не могла длиться вечно, и последнее десятилетие работы в журнале далось Борису Григорьевичу ох как нелегко. Стало очевидно, что романтические ожидания начала 1990-х не оправдывались. Так, в свое время, когда журнал создавался, нам было предложено выбирать, каким он будет: двухмесячным “толстым” или ежемесячным, но с вдвое меньшим объемом. И у нас не было никаких сомнений: только “толстый” журнал с обширными, долгими в прочтении статьями позволял вдумчиво, глубоко, основательно обсудить проблему, дать пространство и воздух для раздумчивого разговора. А без такого разговора зачем мы читателю! Два десятилетия спустя тот же читатель (или его следующее поколение) перешел в интернет, быстро привык к тому, что ‘’время гудит телеграфной струной’’, а немногие материалы чуть большего размера и чуть большей сложности, чем другие, специально маркируются как “медленное чтение”, а то и вовсе ‘’long read”. Чтобы те, кому подобное не по вкусу, случайно не забрели туда, где им делать нечего. Не сбылись и упования на интеграцию и синтез научных дисциплин, плодотворное взаимообогащение научной, философской, религиозной и художественной мысли, что составляли смысл и назначение журнала по замыслу его создателей и первых сотрудников. Научные дисциплины и субдисциплины, культурные интересы образованной публики продолжали дробиться, и, углубляясь, суживаться. «Продвигаться вперед по всем направлениям», строить мосты становилось делом все более трудным и все менее востребованным.
11 Борис Григорьевич ощущал неприспособленность к «смене вех» как собственную слабость как руководителя и тяжело переживал это. Добавилась и многолетняя усталость и разочарование от процессов, происходящих в Академии. Все чаще он говорил, что он плохой руководитель и ему пора уходить. Удерживала только ответственность перед редакцией, журналом, читателями, трудность с поиском подходящей замены. Но тут нагрянул развал академического книгоиздания, создававший особые сложности и особую опасность как раз для таких журналов, как «Человек», и разговоры о скором уходе моментально прекратились. Дезертировать, бросать на производство судьбы дело и полагавшихся на него людей, Борис Григорьевич не мог и не хотел. Своих обязанностей он не оставил, даже борясь со смертельной болезнью. До последних месяцев он участвовал в летучках, обсуждал с редакторами статьи, хотя, конечно, уже не так часто, как раньше. Он был с нами как требовала известная старая клятва — пока смерть не разлучила нас.
12 Разговор о Борисе Григорьевиче хотелось бы закончить сакраментальным и почти обязательным в таких случаях:
13 О милых спутниках, которые наш светСвоим сопутствием для нас животворили,Не говори с тоской: их нет;Но с благодарностию: были.
14 Но сколь бы справедливыми ни были эти строки применительно к Борису Григорьевичу и к памяти о нем, приходится добавить и несколько совсем не положенных в таких случаях, а может быть, и кощунственных слов. Боль от потери бесспорна и навсегда останется с теми, кому посчастливилось работать с Борисом Григорьевичем. Но в последнее время не оставляет мысль, что высшим силам было виднее, и забрав его, они проявили милосердие. Трудно представить себе, как переживал бы он происходящее с Академией, с его институтом, с академическими журналами, с участием России в международном научном сотрудничестве в столь чувствительной сфере, как биоэтика, которое Борис Григорьевич налаживал, не щадя сил, и в котором добился международного признания как своего, так и отечественной биоэтики в целом. Трудно и сказать, как складывалась бы и его собственная научная и редакционная жизнь, благо своих взглядов, далеких от насаждаемого мейнстрима, он никогда не скрывал и вряд ли стал бы это делать сегодня. Будем же надеяться, что память о Борисе Григорьевиче будет не только поддерживать нас, но и удерживать от чего-то такого, за что потом может быть стыдно. В том числе и перед этой памятью.
15 Л.А.Резниченко

Comments

No posts found

Write a review
Translate